ДОМ - МУЗЕЙ С.Т. АКСАКОВА С.Т. АКСАКОВ АКСАКОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
ГЛАВНАЯЭКСПОЗИЦИЯЭКСКУРСИИИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬФОНДЫДАРИТЕЛИСОБЫТИЯДРУЗЬЯ & СПОНСОРЫКОНТАКТЫ
БИОГРАФИЯТВОРЧЕСТВОСЕМЬЯ С.Т. АКСАКОВААКСАКОВСКИЕ МЕСТА
АКСАКОВСКИЙ ФОНДАКСАКОВСКИЙ ПРАЗДНИКСТИПЕНДИЯПРЕМИЯПРЕССАСОЗДАТЕЛИ САЙТА
ДРУЗЬЯ ВО ФРАНЦИИДРУЗЬЯ В ГЕРМАНИИГИМНАЗИИ
 

«…И бездны мрачной на краю» (Тема пира у А. С. Пушкина и К. С. Аксакова)

Если принять за формулу, что на реформы Петра I Россия ответила Пушкиным, то смысл этого ответа состоял не столько в создании современного языка и русской классической литературы, сколько в осмыслении природы человеческой нравственности. Отказавшись от своего крестного пути и пройдя через испытания "Смутного времени" и светского просвещения ХVIII века, русское общество во времена Пушкина в лице своих наиболее ярких и глубоких представителей стало задумываться о синтезе достижений европейской цивилизации с отечественными духовными традициями.

Пушкин как человек образованный, верующий и страстный, к тому же наделенный незаурядным талантом, через свое творчество стремился постигнуть природу человеческой греховности для того, чтобы попытаться ее преодолеть. В этом отношении особенно показательны его "Маленькие трагедии", каждая из которых служит иллюстрацией одного из пороков: скупости, зависти, прелюбодеяния и гордыни. Причем, порядок трагедий составлен так, что перечисление человеческих грехов, как и в "Добротолюбии", идет по возрастающей. "Пир во время чумы" завершает этот цикл постановкой проблемы, актуальной и для ХХ, и для ХХI веков. Многие отечественные мыслители от В. Белинского до Л. Шестова и М. Дунаева задумывались над страшным смыслом "Гимна" Председателя пира. По мнению современной исследовательницы Н.Язевой, "эти строки сочинил тот, для кого "Бог умер", - и Председатель спешит занять его место, произнести проповедь, создать новую религию непокорства и гордыни. Он чувствует себя сверхчеловеком..." [1, 113]. Будучи сильной натурой, подобной Наполеону и декабристам, Председатель не боится смерти, глядя ей прямо в глаза. Пир в зачумленном городе для опьяненных оргиями и страхом близкой гибели людей кажется мужественным вызовом смерти и даже победой над ней силы человеческого духа:

Итак, - хвала тебе, Чума,
     Нам не страшна могилы тьма,
     Нас не смутит твое призванье!
     Бокалы пеним дружно мы
     И девы-розы пьем дыханье, -
     Быть может... полное Чумы! [2, 338]

Сочиняя в холерную осень 1830 года в Болдино "Пир...", Пушкин с христианских позиций оценивал свою разгульную молодость и стремление к неверному использованию блага свободы как искушение бесовством. Только пропустив бесов через себя, можно было создать такой выстраданный драматический конфликт священника и Вальсингама. Председатель пира Вальсингам "в отличие от своих жертв /.../ ни на минуту не теряет здравого смысла" [1, 115]. Подобно героям Ф. Достоевского и Ф. Ницше, но задолго до них, герой Пушкина, одержимый гордыней, не способен смириться перед Богом, обрекая себя тем самым на отчаяние от непостижимого ужаса происходящего. Как пишет Н. Язева, "Он способен осознать свое беззаконие, гордясь им, но не может в нем раскаяться, то есть освободиться, очиститься от него" [1, 115] Отразив в Вальсингаме самые темные, "бунтарские" стороны своей души, Пушкин попытался освободиться от них. Однако поэт не был бы самим собой, если бы поставил идеологические задачи выше художественных. Пушкин покинул Вальсингама вместе со священником, сделав последнего смиренным победителем над гордым сверхчеловеком. По словам Н. Язевой, ""Пир продолжается", и не в "отчаянии" остается Председатель, а в "глубокой задумчивости" человека, в душе которого нет места для покаяния-задумчивости врубелевского "Демона"" [1, 116].

Существует и другая точка зрения на эту трагедию, выраженная поэтом и критиком А.Соломиным. Он считает, что священник уходит, почувствовав духовную победу Вальсингама. По его мнению, ««Чума» - это сама Жизнь. И принимать ее надо такой, какая она есть: со всеми радостями и горестями и неизбежным концом. Сидеть и горевать об ушедших, а тем более о том, что и сам умрешь, значит - гневить Бога» [3, 145]. При этом критик ссылается на «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца, оценивающего «Пир...» как пушкинскую формулировку жизни, приготовленную в лучшем виде и увенчанную ее предсмертным цветением - поэзией.

К. Аксаков почти через 30 лет после А. Пушкина в своей статье «Повесть о бражнике» (1859) оказался близок этой позиции. Он тоже усматривал в пирах бражника поэзию, а не оргию, творчество, а не вакханалию. Мужественное приятие жизни и смерти было для обоих художников осознанной позицией. Как пишет А. Соломин, «это и есть истинное смирение, а не ложное смирение священника, которое, на поверку, оборачивается богохульством» [3, 146].

Однако другой великий русский поэт ХХ века Марина Цветаева через 100 лет после создания «Маленьких трагедий» так оценила «Пир во время чумы» в своей статье «Искусство при свете совести» (1932): «Пушкину, чтобы написать песню Пира, нужно было побороть в себе и Вальсингама и священника, выйти, как в дверь, в третье» [4, 154]. По мысли М. Цветаевой, «От чумы (стихии) Пушкин спасся не в пир (ее над ним! То есть Вальсингама) и не в молитву (священника), а в песню» [4, 154] Цветаева, как поэт Серебряного века, уже не способна видеть в пире преодоление смерти, как Пушкин и К. Аксаков, и как это видел простой русский православный человек во времена создания «Повести о бражнике». В песне Вальсингама она видит кощунство. Это кощунство, по ее мнению, состоит в том, что мы «утратили страх, что мы из кары делаем - пир, из кары делаем дар, что не в страхе Божием растворяемся, а в блаженстве уничтожения» [4, 156]. Надо было настолько оторваться от своих корней, чтобы столь категорично утверждать, что «после гимна Чуме никакого Бога не было» [4, 156]. По мысли Цветаевой, от «Пира...» остаются в душах лишь две песни: песня Мэри и песня Вальсингама, песня Любви и песня Чумы. Гений Пушкина, по ее мнению, в том, что он не противопоставил гимну Чуме молитвы. «Так, с только гимном Чуме, - пишет Цветаева, - Бог, добро, молитва остаются - вне, как место не только нашей устремленности, но и отбрасываемости: то место, куда отбрасывает нас Чума» [4, 155] . Для Цветаевой Чума - это бич Божий, Его воля. А пир для нее - это чистая радость удару, блаженство полной отдачи стихии. В финале трагедии священник уходит молиться, Пушкин - петь. Цветаева считает, что «именно Вальсингам Пушкина от чумы спасает - в песню, без которой Пушкин не может быть стихийным собой» [4, 157] . И здесь Цветаева делает очень важное замечание, характерное для русской культуры первой половины ХХ века: «Последний атом сопротивления стихии во славу ей - и есть искусство» [4, 157] . Под это определение можно подвести не только песню Вальсингама, но и поэму А. Блока «Двенадцать». Но если Вальсингам, дав поэту песню, берет на себе его конец, то Блок и Пушкин остаются жить в своих твореньях. Уж кому, как не Цветаевой, было об этом знать: «Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет, ибо все возвращает тебя в стихию стихий: слово» [4, 157] .

Режиссер А. Галкин, опираясь на работу основателя тартусско-московской школы семиотики профессора Ю. М. Лотмана «Опыт реконструкции пушкинского сюжета об Иисусе», сделал попытку через анализ «Пира во время чумы» прийти к постижению существенных моментов пушкинской художественной системы в целом. По версии Лотмана, все множество описаний пиров в произведениях Пушкина можно свести к трем основным первоэлементам из незавершенной поэтом «Повести из римской жизни». Эту вещь Пушкин намеревался строить на сопоставлении трех пиров: римского, египетского и христианского. В «Пире во время чумы» все эти три пира соединяются.

Тост Молодого человека в начале этой маленькой трагедии напоминает «римский» пир Петрония. Как пишет А. Галкин, «...И для Петрония, и для Молодого человека пир заключается в отвлечении от реально существующего, вместо чего организуется (инсценируется) пир-видимость. Обман для самого себя» [5, 194]. По существу, Молодой человек своим тостом призывает с помощью самообмана и ухищрения рассудка временно забыть о приближении неизбежной смерти, то есть удержать ускользающий пир в себе и для себя. Тост Молодого человека нес опасность превращения пира в «переодетую реальность». К тому же кто-то из пирующих мог оспорить несерьезность взгляда на смерть общего друга. И только реплика Председателя смогла предотвратить и то, и другое.

«Египетский» пир Клеопатры отчуждает ее от живого человеческого начала в себе самой ради власти как таковой. «Лишив себя выбора, - считает А. Галкин, - Клеопатра стала словно бы неодушевленной вещью, куклой, изощренным приспособлением для плотских утех. Она поставила себя по ту сторону жизни и смерти, сделалась проводником власти смерти над «нормально» переживающими свою смертность» [5, 195]. Линии «египетского» пира близок образ Священника в «Пире во время чумы». Он требует прекращения пирования в принципе, не вдаваясь в его характер, запрещая тем самым всякое проявление жизни. Этот гонитель пиров обладает той же саморазрушительной волей к власти, что и Клеопатра. По мнению А. Галкина, «в самом отказе Священника от «пира в себе», от надежды на обретение его, есть что-то от самоказни» [5, 198]. И хотя он искренне считает себя подлинным христианином, все его поступки несут на себе печать фарисейства. Как пишет А. Галкин, «для такого Священника Бог - источник власти, а не надежды» [5, 199]. Он стремится свести счеты с Председателем, лишающим его паствы, и зовет отчаявшихся людей уйти с ним, не имея никакой позитивной программы. Священник, используя дьявольский прием, бьет в самое больное место Председателя - память его умерших матери и жены. При этом ему настолько чужд образ пира «царствия небесного», что, согласно его модели мира, даже «в самых небесах» - плачут и страдают. О матери Вальсингама он говорит, что она «плачет горько в самых небесах, взирая на пирующего сына» [2, 339], стремясь этой провокацией вызвать ответную агрессию по отношению к «служителю Божьему».

Председатель кротко принял удар Священника на себя и не нанес удара ответного. Он не пошел на поводу у ситуации единоборства, поскольку ему было важно не внешнее достоинство, а сохранение пира. По мнению А. Галкина, пирование Председателя «это переживание полноты реальности в данный момент, в котором «сегодня» не сводится к «заботе о завтра» («сейчас» не отложено «на потом»)» [5, 196]. Подлинный пир, а не подделка, - нерукотворное непостижимое таинство. Общность пирующих в «Пире...» держится на признании Председателя учителем надежды. Всех здесь объединяет не возможность ухода от реальности в праздность или самообман, а стремление приобщиться к пиру-в-себе. Именно такой пир помогает преодолению собственного внутреннего барьера, мешающего приятию мира во всех его проявлениях:

Все, все, что гибелью грозит,
     Для сердца смертного таит
     Неизъяснимы наслажденья -
     Бессмертья, может быть, залог! [2, 338]

Как считает А. Галкин, «чтобы овладеть «залогом бессмертья», следует переступить порог страха смерти - преодолеть сознание смертности» [5, 193]. Такое преодоление дает третий тип пира, явленный в трагедии Пушкина, - христианский. «Перед нами - пир-преодоление, - пишет А.Галкин, - в каждое мгновение создающий сам себя вопреки обстоятельствам как некий позитивный образ жизни» ([5, 193]. Христианский пир-преодоление - это возрождение и торжество человеческого духа, чудо победы Иисуса над ветхозаветным Законом, олицетворяющим недоверие к людям в их способности самостоятельно следовать Истине. Открытая Христом внутренняя свобода, стремящаяся достичь богочеловеческого идеала любви, чудо Благодати преодолевают рабство ветхозаветного Закона, осуждающего греховную природу человека на зло, страдание и смерть.

В оценке древнерусской «Повести о бражнике» К. Аксаков близок пушкинской трактовке христианского пира. Конфликт Закона и Благодати, выраженный у Пушкина в образах Священника и Председателя, в народной повести раскрывается в прениях бражника со святыми перед вратами рая. И когда безупречный в своей праведной жизни Иоанн Богослов, подобно пушкинскому Священнику из «Пира...», не пускает бражника в рай, тот напоминает ему его же слова о любви: «Друг друга любите». Конечно, между святыми древнерусской повести и пушкинским Священником огромная разница, поскольку они не являются прямыми антагонистами главного героя, но их роднит общая «слепота», не позволяющая увидеть за пиром подлинный суд Божий. В отличие от героя Ф. Достоевского Смердякова, освободившегося от традиционной морали, но оставшегося рабом своих низменных страстей, бражник народной повести, укорененный в традиционной культуре, является подлинно свободным человеком. Как пишет о нем К. Аксаков, "Пусть человек пирует - и славит Бога, пусть пирует - и любит братьев, пусть пирует - и хранит чистоту, пусть пирует - и (что всего важнее) не поклоняется идолам, то есть ничему не рабствует" [6, 415]. Свобода бражника и его веселие проистекают из его прочной связи с Богом. Внутренняя жизнь бражника, проводившего свою жизнь в веселье и пирах, была полна смирением духа. "А я,- говорит бражник,- я во все дни Божии пил, но за всяким ковшом славил Бога, не отрекался от Христа, никого не погубил, был целомудрен и не поклонился идолам" [6, 413]. Об этом же писал К. Аксаков в своей предсмертной статье "Рабство и Свобода" (1860): "Всегда все дело внутри, в духе. Истребите, вырвите рабство, вырвите холопское отношение, - и тогда вы освободите человека" [7, 199]. Еще в статье 1854 года "О чудесном и сверхъестественном" (так и не увидевшей свет) К. Аксаков исходил из понимания жизни как нелегкого, но необходимого человеку процесса духовной борьбы: "Как материя, уподобляющаяся духу и одолевающая свободный дух, - такая сила есть сила чувственная, темная, недобрая, недостойная человека, сила, полагающая рабство и плен, лишающая свободы и воли /.../ Выше всех этих чудес стоят дух и свободная воля человека; выше всего духовный мир, в котором вера в Бога, любовь к Богу и разумение Бога. /.../ Вообще же весь этот необъятный мир чувственной силы есть мир темный, и предаваться ему - значит отдавать себя чувственности, материи. Путь человека есть иной - путь духа, сознательный и ясный" [8, 157-158]. Как комментирует эти строки Е. И. Анненкова, "Уже в таком истолковании духа - залог окончательного приятия одухотворенного, полнокровного бытия" [8, 158].

Молчание Председателя в финале трагедии дает возможность всем самостоятельно увидеть то, что он видит сам. Как считает А. Галкин, «...За его молчанием, по-видимому, стоит неназываемое. <...> Истина в высшем своем выражении - неназываема, безымянна. <...> То, что может быть облечено в словесную форму, - как правило, лишь отход от нее, самоутверждение притязающего на обладание ею» [5, 200]. Как и для святых в «Повести о бражнике», одно дело - помнить заповедь «возлюби», другое - любить самому. Смерть вошла в мир вместе с грехом Адама и подчинила первого человека законам природы, безличным законам механики. Свободный от всякого греха человек, подобно Иисусу, свободен нарушать Закон, поступая сообразно внутреннему стремлению творить добро. Это не грех и не беззаконие, а подчинение высшему небесному закону. По этому закону Благодати живут бражник и Председатель. Но если в народной повести с самого начала ясно, что суд Божий совершился и оправдал бражника, то в «Пире во время чумы» этот суд искусно маскируется. С одной стороны, у Пушкина не было никаких сомнений, что любое литературное изображение Христа вызовет возражения духовной цензуры, а сходство Священника с митрополитом Филаретом (на что указывают некоторые исследователи), поучавшего поэта правильному отношению к жизни, подобно лицемерам-фарисеям, первым из которых был первосвященник Каиафа, грозило отлучением от церкви; с другой стороны, открытый конфликт Председателя с лицемерием Священника лишь отдалял от Истины и грозил уничтожить пир. Финал «Пира во время чумы» подводит к отождествлению автора с Председателем, а зрителя - с пиром. В конечном счете, этот процесс должен привести от пассивного восприятия пира, идущего от Председателя, к собственному пиротворению. Как считает А. Галкин, к открытости себя-вопроса - безмолвной открытости сердца - вот, возможно, к чему, по замыслу Пушкина, подводит читателя-зрителя - через сопереживание «безмолвствующему» Председателю - финал «Пира во время чумы»» [5, 200].

Для К. Аксакова образ бражника из древнерусской народной повести представлял не только академический интерес. Ухаживая в 1859 году за умирающим отцом, он осмысливал итоги его земной и творческой жизни с позиций русской православной нравственности. И с этой точки зрения жизненный и творческий путь Сергея Тимофеевича Аксакова был подобен судьбе героя древнерусской «Повести о бражнике». С. Т. Аксаков был «чашей пира» не только для своей семьи, но и для православной части русской культуры своего времени, поскольку соединял в себе любовь к земной жизни с истинным смирением перед волей Творца. В этом он был близок творческому гению Пушкина и его герою Вальсингаму. Об этом редком даре написал как-то К. Аксаков в одном из своих стихотворений:

Блажен, чей дух ни пир, ни келья
     Не могут возмутить до дна;
     Кому источником веселья -
     Души прекрасной глубина.
     Кто света путь оставил зыбкий,
     Как лебедь бел, - и сохранил
     Всю прелесть чистую улыбки,
     И стройный хор душевных сил [9, 181]

Пушкин и К. Аксаков обладали редким даром прозревать в кажущихся тусклыми и однообразными поверхностному взгляду произведениях народной культуры яркие краски и глубину древнерусских устных икон, скрытые под копотью трагических столетий. Нужно было обладать поистине богатырской силой духа и непоколебимой верой, чтобы в атмосфере лицемерия и равнодушия общественности к вопросам веры славить Бога за радостный дар жизни. Аскетизму религиозных фанатиков, видящих в земном существовании лишь промежуточный этап для подготовки к смерти, и гедонизму либеральных мыслителей, отвергающих традиционную мораль и прокладывающих дорогу будущей всеразрушающей вседозволенности, Пушкин и К. Аксаков противопоставляли серьезность в вопросах веры и чистую радость земного веселья жизни. Одними из первых в европейской культуре они поняли, что она не постигла истинной любви. А не постигнув любви к жизни, невозможно было постигнуть и любви к Богу. Потому-то Пушкин и К. Аксаков признавали законным и вслед за создателями "Повести о бражнике" благословляли «веселье жизни, которое, на нравственной высоте, становится хвалебной песнью Богу» [6, 415].

ЛИТЕРАТУРА
1. Язева Н. "Пушкин в подробностях" : опыт прочтения маленькой трагедии "Пир во время чумы" // Лит. учеба. - 1998. - № 4/5/6. - С. 109-117.
2. Пушкин А. С. Пир во время чумы. /из Вильсоновой трагедии: The city of the plague) // Пушкин А. С. Евгений Онегин; Драматические произведения; Романы; Повести / вступ. ст. и примеч. Д. Благого.- М., 1977. - С. 333-340.
3. Соломин А. Эзотерический смысл «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина // Свободная мысль.- 2006. - № 11/12. - С. 126-147.
4. Цветаева М. Из статьи «Искусство при свете совести» // Цветаева М. Мой Пушкин.- СПб., 2006.- С. 152-160.
5. Галкин А. Вальсингам и его Двойник // Совр. драматургия. - 2005. - № 1.- С. 192-202.
6. Аксаков К. С. Повесть о бражнике // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика / сост., вступ. ст., коммент. В. А. Кошелева.- М., 1995.- С. 412-416.
7. Аксаков К. С. Рабство и Свобода / публ., вступ. заметка и примеч. В. А. Кошелева // Москва. - 1991. - № 8.- С. 197-201.
8. Анненкова Е. И. Аксаковы. - СПб. : Наука, 1998. - 367 с. : ил.
9. Стихотворения А. С. Хомякова и К. С. Аксакова / с предисл. Т. П. - СПб., 1913.

ФЕДОРОВ П. И., зав. информационно-библиографическим отделом
библиотеки БГПУ им. М. Акмуллы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 
 

НОВОСТИ


Конкурс «Аксаковский «Аленький цветочек»

Аксаковский «Аленький цветочек» - название конкурса само говорит за себя. Детство – прекрасное время, когда проявление таланта и участие в конкурсе наполяет жизнь созтязательным и конкурентным моментом. Ведь участие в конкурсе – это всегда приятные воспоминания детства, победа в нем или участие, которое подвигло к новым победам и вершинам, которые еще не покорены...

Читать далее >>


Делая очередной виток над планетой

«Делая очередной виток над планетой, я всегда высматривал внизу точку, где родился С.Т.Аксаков…»

Читать далее >>


Спасибо БИСТу!

Аксаковский фонд, Международный фонд славянской письменности и культуры и Мемориальный дом–музей С.Т.Аксакова сердечно благодарят своего партнера в многочисленных Аксаковских программах Башкирский институт социальных технологий и прежде всего его директора, Нигматуллину Танзилю Алтафовну...

Читать далее >>

Разработка и создание сайтов в Уфе